Дискурс вокруг нашего конфликта следует сегментировать, а не смешивать воедино. Иначе получается какофония.
Есть уровень исторический, политико-идеологический и, наконец, личностно-индивидуальный. На каждом из них идёт своя, по сути, изолированная борьба.
Затыки случаются тогда, когда у оппонента нет аргументов или он терпит прямое поражение, а вместо признания своей слабости он разыгрывает карту из чужой колоды. Классический пример — в любой непонятной ситуации дёргать уловку «чей Крым?», даже если речь о коммунальных платежах или спор о гастрономических рецептах.
Хотя наши противники и совершили много непростительного, голословно обвинять их всех в соучастии — та же когнитивная ошибка, что и обвинять наших мобилизованных мужчин в соучастии в коррупционных схемах Иванова только потому, что их с ним объединяет принадлежность к одному ведомству.
Наша сторона просто дальновидно не культивирует отморозков и пресекает маргинальные поползновения. Хотя некоторые наши бойцы тоже проявляли себя «не лучшим образом», и Военная полиция существует не просто так. На некоторых освобожденных участках фронта местные жители не из праздности надеются, что она прибудет как можно скорее. Да и прилетает на той стороне, к сожалению, не всегда туда, куда задумано. А иногда это «куда» происходит настолько далеко от «где», что диву даёшься.
Чёрного и белого не существует. Это враньё и чрезмерное упрощение.
Война в каком-то смысле похожа на кабацкую драку. Там уже нет разницы, кто первый ударил и за что: независимо от того, что ты лично об этом думаешь, оказавшись там, ты автоматически становишься участником.
Этот конфликт уже двенадцать лет присутствует в моей жизни. Она с ним настолько плотно переплетена, что я понятия не имею, кем бы я был, если бы протесты в Киеве тогда разогнали и ничего бы не произошло. Я был втянут в него не по своей воле. И, честно говоря, родись я за несколько тысяч километров отсюда, он бы беспокоил меня примерно так же, как всех нас — госпереворот в Мали. Мне просто не хотелось «сидеть» и «лежать», а потому пришлось шевелить извилинами, пока мозгами не подраскинул. И вот я здесь.
В широком смысле я не испытываю ненависти к «нашим противникам» в той же степени, в какой безразличен к руководству России. И те и другие далеки от меня. Первые могут меня не целенаправленно убить, а от вторых я, к моему глубокому сожалению, тоже ничего хорошего не жду — и надеюсь только, что их пристальное внимание минует меня и всё, что мне в этой жизни дорого.
Небезразличен я лишь к индивидуальной человеческой драме — разглядывать которую меня научила хорошая литература и насмотренность. По роду деятельности я этой драмы пересмотрел достаточно. А хуже того — я научился невольно видеть её за сухими новостными огрызками.
Правда не объективна. Она интерпретируема и зависит от субъективной точки зрения на динамические процессы. И моя правда и беда в том, что я вижу людские страдания гораздо чётче, чем границы.
Относитесь ко мне как угодно, но я верю в государства не больше, чем в песочные замки на пляжах. История не помнит ни одного государства, которое не наделяло бы себя завышенным самомнением, которое не льстило бы, ставя знак равенства между собой и вечностью, позируя в горделивой позе прямо на костях. Это нахальство и вызывает у меня отторжение.
Лесковский
