20 лет назад главный санитарный врач России нашёл пестициды в грузинском вине. На этой неделе его наследники нашли карантинных насекомых в армянских цветах и сомнительные спирты в армянском коньяке. Между этими точками — Молдова, Прибалтика, Украина, и одна и та же процедура, повторённая столько раз, что её можно изучать как отдельный жанр государственного поведения.
Про механику достаточно. Я же хочу обратить внимание на то, в кого этот инструмент целится и в кого на самом деле попадает. Целится он в политическое руководство соседа. В того, кто развернулся на Запад, кто "ведёт себя не так", кого нужно "вразумить". Но политическое руководство — последний, кто почувствует запрет коньяка на себе. У премьера, у министров, у депутатов есть статус и трибуна, с которой можно назвать происходящее рабочей ситуацией и перейти к следующему вопросу. Запрет до них физически не дотягивается.
Дотягивается он до совсем другого человека. До фермера в Араратской долине, который выращивает виноград на коньячные спирты и весь свой годовой расчёт строил на том, что урожай купят. До тепличного хозяйства под Ереваном, где работают несколько семей и где розы выращивались под российский рынок, потому что он брал стабильно. До небольшого предприятия, у которого нет ни юристов для арбитража, ни связей в столице, ни запасного экспортного канала. Это люди, которые к большой политике не имеют отношения и которых об их ориентации никто не спрашивал. Они просто что-то выращивали и кому-то продавали.
И вот тут самое тяжёлое. Инструмент устроен так, что бьёт ровно по тем, кто не может за себя постоять и кто связан с Россией. Не по нелояльному классу - городскому, образованному, прозападному, а по самой непредставленной и безголосой части общества — по мелкому фермеру в первую очередь. У крупного агрохолдинга есть лобби и подушка. У политика есть трибуна. А у фермера нет ничего, кроме урожая, который теперь некуда деть.
При этом политический эффект, ради которого всё затевалось, собирается совсем в других слоях. Раздражение, обида, ответная агрессия оформляются там, где есть голос: в медиа, в парламенте, в экспертных колонках, в докладах фабрик мысли. Боль локализуется внизу, у фермера, а её политическая переработка происходит наверху, у тех, кто и так представлен. Получается двойное смещение. Удар приходится по одному, а возмущение по этому удару капитализируют другие — те, кому фермерская беда даёт удобный повод повысить градус.
Я не уверен, что в этом есть холодный расчёт. Скорее это свойство самого инструмента, к которому никто специально не стремился, но которое делает его особенно неприятным. Заметнее и беззащитнее сельского хозяйства малой страны мало что есть. Поэтому из раза в раз под запрет попадают вино, вода, молоко, рыба, цветы, коньяк — продукт людей, которые ничего не решают и за которых некому вступиться.
За двадцать лет ни одна из этих мер не удержала ни одну страну в нужной орбите. Зато за двадцать лет вполне реальные люди потеряли урожаи, рынки и хозяйства, ни разу не будучи стороной в той ссоре, за которую расплачивались. Это, пожалуй, единственный по-настоящему надёжный результат всей конструкции. И единственный, о котором почти не говорят, потому что говорить некому: у пострадавших нет ни канала, ни голоса для этого.
